Мотивы самоубийства Гитлера

Здесь я привожу отрывок из моего романа «Час Иуды». Все права защищены. Копирование и цитирование в любом виде запрещено и преследуется законом.

Ева в синем платье с накрахмаленным белым воротничком и в чёрных замшевых туфлях-лодочках села на край софы и подняла глаза на Адольфа. Часы пробили три. Глаза Евы больше не выражали ничего: ни страха, ни страдания, ни паники. Любви в них тоже не было. Одна бесконечная окаймленная густыми ресницами пустота. Ева молчала.

– Вот и всё, – бесцветно произнёс Гитлер.

Она машинально кивнула.

– Я буду нести здесь вечную вахту.

Ева кивнула опять. Помолчав, добавила, глядя в пол:

– Мне ты можешь не говорить… про вечную вахту. Весь мир считает меня твоей секретаршей. Может, пятнадцать лет полной изоляции, которые я провела с тобой – и не вечная вахта, но тоже кое-что значат.

  Ева вдруг испугалась собственных слов и добавила ещё более не к стати:

– Помнишь, ты говорил, что после победы отпустишь меня в Голливуд, где я сниму историю нашей жизни? К твоему дню рождения я специально навела порядок в архиве плёнок; я даже не подозревала, Адди, что сняла о тебе пятьдесят с лишним фильмов. Жаль только, что они так и остались любительскими… Я не стала ни актрисой, ни режиссёром!

     Адольф ничего не ответил. Личная трагедия женщины на фоне его мирового позора и поражения никак им не ощущалась. Ева продолжала:

– Я была тенью твоей тени, и вот теперь мне хочется несколько секунд побыть собой! Мне всегда хотелось тебе сказать, что ты скверно играл на пианино, ты просто мучил клавиши, ты даже свистел фальшиво. А все эти блюдолизы терпели и хлопали! И ещё: когда я стреляла себе в шею, то вовсе не хотела умереть! Я даже нарочно старалась, чтобы пуля только слегка поцарапала меня. Я не видела другого способа привлечь твоё внимание… Я сожалею, что, видя твою любовь к Гели Раубаль, я стала копировать её причёску и манеру одеваться; я хотела сразить тебя! Как женщина, от этого я только проиграла… Ты всегда держал меня взаперти, когда к нам приходили гости. Я жалею, что не вышла к ним однажды, несмотря на твои запреты! Ты вызывал меня к себе по телефону, как уличную кокетку, и ни разу не пригласил сам! Что тебе стоило всего лишь пройти через нашу ванную комнату? И я сожалею, что безропотно подчинялась, не требовала уважительного отношения. Я прожила чью-то чужую жизнь! Мне так жаль, Дольф!

  В этот момент Еве показалось, что Гитлер уже мёртв. Белое восковое лицо его с потухшими ямами глазниц было бескровно. Словно движимые кукловодом, губы его шевельнулись:

– Вот и теперь ты говоришь только о мелких бытовых вопросах, ты никогда не осознавала масштаб моего дела и моей личности.

– Адди, как ты несправедлив ко мне! Посмотри: я умираю вместе с тобой! Ты хочешь забрать меня на тот свет, как фараоны и цари забирали вещи в гробницы – какого-нибудь коня или умерщвлённую рабыню… Всю жизнь я была госпожой Никто, ты прятал меня от посторонних глаз, меня считали одной из секретарш, твоей сожительницей в лучшем случае. Первую брачную ночь и ту мы провели в разных постелях! Когда наши солдаты вступили в Польшу, ты сказал: «До победы я буду носить только военную форму, а в случае поражения уйду из жизни!» Я подумала тогда, что если с тобой что-то случится,  я тоже умру! Я с тобой, и это мой выбор! Подари мне хоть капельку твоего тепла перед смертью…

Гитлер молчал. Ева заговорила снова:

– Извини, я закурю…

И фрау Гитлер щёлкнула алмазной зажигалкой. Это была самая сладкая и одновременно самая горькая сигарета в её жизни. Выпустив дым, Ева произнесла:

– В ночь под наше последнее Рождество Ильзе приснился сон: будто я стою, охваченная пожаром, а вокруг меня бегают жирные чёрные крысы. Мне страшно, что этот сон вот-вот сбудется…

    Тянуть было больше невозможно. С портрета над столом бесстрастно смотрел из-под белого парика Фридрих Великий. Стрелки напольных часов, стоявших в прихожей, показывали двадцать пять минут четвёртого. За дверью кабинета тянулось ожидание развязки.

– Ева! Я уйду первым. Убедись, что я мёртв и только затем раскуси ампулу. Это моя последняя просьба.

Ева поцеловала мужа в висок и сказала:

– Я понимаю, что нужна тебе для перестраховки. Ты всегда был перестраховщиком, Адди. Но я не хочу умирать! Я так долго за тебя боролась, Дольф! И ты мог бы этого не делать ради меня, ради нашей любви! Я знаю: у тебя есть двойник! Он может умереть… вместо тебя…– голос Евы стал глухим, похожим на хриплый шёпот, какой бывает у больных с раком гортани.

– Он и так умрёт. Сразу вслед за нами.

  Ева отшатнулась и со свистом вдохнула воздух, вытаращив глаза. В лице и в позе, в голосе Евы звучала неадекватность и столько ужаса, сколько может выразить человек в мольбе к властелину его жизни. Слишком большую власть он имел над ней, слишком уж сильно Ева привыкла ему подчиняться. Та самая власть, которую она когда-то вручила ему добровольно, теперь уже не могла быть изъята назад, как бы сильно ей этого ни хотелось. Еве вдруг припомнились слова из Писания: «Не давайте места дьяволу… Противостаньте дьяволу твёрдой верой, и убежит от вас!». Но было поздно, слишком поздно восставать.

– Ты не понимаешь, Ева! Нам не удастся бежать, у меня не осталось сил!

– Но мой Адольф всегда был сильным!

– Я разваливаюсь на части. Твой муж – больной старик. Ему незачем жить, он проиграл войну и всеми предан… К тому же, я говорил тебе, что сделали с Муссолини и Кларой. Я не хочу, чтобы и с нами произошло то же самое. Малейший сбой – и нас обнаружат! Я не смогу бежать… Я уже написал завещание. Наши трупы должны немедленно сжечь.

– Трупы?! Ты сказал трупы?! Мой труп?! Я не верила, когда сёстры мне говорили, что от Адольфа Гитлера уходят только вперёд ногами! Я спорила с ними, говорила, что каждый человек сам делает свой выбор. Неужели ты хочешь меня лишить этого выбора? Нет, нет, Адольф! Ева взяла в свои ладони его дряблые щёки и посмотрела мужу в глаза, – мы не можем вот так умереть! Вот так глупо, так страшно! Да, я говорила, я верила, что умру с тобой, но теперь не хочу! Я не могу, я умоляю тебя, Адди! Подумай обо мне! Я ещё молода, у меня могут быть дети! Я хочу жить! Плевать мне на войну, на евреев, на поражение, на чёртову политику! Неужели ты не понимаешь?! Я хочу просто жить, Адольф! Адольф!! Даже моё имя – Ева – означает жизнь, а мой собственный муж предлагает мне синильную кислоту в медовый месяц!

    Она упала к нему на колени и заплакала, слова лились из её уст отчаянным потоком, который она сдерживала в себе столько лет:

– До тебя у меня никого не было! Ты взял меня девочкой. Я всецело принадлежала тебе одному, почему за мою многолетнюю верную дружбу и любовь ты решил отблагодарить меня, только когда русские ворвались в Берлин и ты окончательно понял, что проиграл? А если бы ты победил? Ева осталась бы твоей вечной секретаршей?..

   Нежная молочно-белая кожа Евы то покрывалась румянцем, то бледнела от ужаса. Гитлер сидел, не шелохнувшись, словно безжизненное чучело в безветренную погоду. Вдруг он ожил. В него словно вселился злой дух, в предсмертном порыве глаза вспыхнули злобой:

– Ева, отдай мне твою склянку! – повелительно отчеканил он.

Ева суетливо протянула Гитлеру ампулу с синильной кислотой, всхлипывая и размазывая слёзы по лицу:

– Ты придумал выход, мой милый? – она заулыбалась, окрылённая внезапной надеждой.

– Да… Иди ко мне, Ева, – он решительно привлёк её к себе левой рукой, как бы успокаивая и прижимая к груди, и скомандовал, – открой рот, милая.

  Растерявшаяся на какую-то долю секунды и обманутая ласковым жестом, Ева приоткрыла губы, чтобы что-то возразить; тогда Гитлер резким движением вложил правой рукой ампулу жене в рот и, глядя в её расширенные от ужаса глаза, обеими руками обхватил её голову, давя снизу на челюсть, что было сил. Ева отчаянно дёрнулась, свалив со стола вазу с цветами, но мгновенное замешательство и привычка подчиняться, с которыми она существовала все эти годы, сделали своё дело. Ампула хрустнула, миндально-горький яд проник под язык, Ева почувствовала вкус крови и резкую боль во рту от пореза осколками стекла. Ей было нестерпимо больно, её мир обрушился, самый близкий человек не позволил ей жить, потащил за собой в могилу. Гитлер не хотел, чтобы Ева любила кого-то, кроме него. Ева чувствовала, что падает, проваливается с ускорением куда-то вниз, в глубокий-глубокий колодец. Ей не было страшно, и с каждым мгновением наступало облегчение. Зажав между зубов желтоватую ампулу со своей порцией яда, Гитлер поднял к вискам оба пистолета и, раскусив стеклянную ёмкость, постарался одновременно выстрелить из обоих пистолетов. Руки подчинялись ему неохотно и с разной скоростью, поэтому нервный импульс достиг только одного пальца на курке. Выстрелил большой «Вальтер» калибра 7.65 мм. Потекла тёмная кровь на ковёр. Стук пистолета, выпавшего из мёртвых пальцев, был последним земным звуком, который донёсся до угасающего сознания Евы. В это же самое время Траудль Юнге в верхней части бункера читала сказку детям Геббельс. Услышав выстрел, маленький Хельмут подумал, что упала бомба, и закричал:

– Прямое попадание!

Было около половины четвёртого.

Наталья ГРЭЙС 2011 г.